Это похоже на болезнь. На одну из тех болезней, с которыми живут годами. Работают, заводят романы, ходят в театр, выступают на конференциях - и всё с осознанием того, что смертельно больны, что когда-нибудь это кончится. Прекрасно чувствуют себя на людях, но приходят домой и харкают кровью на ковёр. У меня это всё носит эфемерный характер и сопровождается затишьями, когда я отсиживаюсь в ватных пропастях апатии, ровного настроения, лелея свои атрофированные чувства. А потом, в одну из ночей, приходят приступы, спровоцированные, предвкушаемые и имминентно ожидаемые. В такие времена просыпаются все мои прошлые боли, все мои прошлые сладости липким ликёром растекаются внутри. И я мечтаю без конца и края, без границ. И упиваюсь всеми этими вкусностями. Кроме тех, забытых всеми, но только не мной, сокровищ ничего у меня больше и нет. Случается так, что просыпается эта тоска, эта щемящая печаль, эта осенняя грусть, эта тишина и проливается слезами над городом, над миром. И я будто бы снова рядом с ними. И нет никого дороже их двоих. Я досиживаю последние пары, доезжаю последние метры, вхожу домой, развязываю шарф и харкаю кровью на ковёр. На стены, на зеркала, в чашки с чаем. Так и рождаются эти откровения. Борхерт ведь тоже выхаркивал свои рассказы, я уверена.
В субботу я так жутко боялась за тебя, что весь мир сузился до одной-единственной мысли. В мозгу разом сжались все сосуды, вот-вот готовые лопнуть от напряжения. В лёгких что-то застряло и мешало вдохнуть. И когда ты написал всего лишь два слова, с меня сошло семь потов. Я приехала домой, зарылась в одеяла и проспала до следующего утра. Я по-разному уже пыталась бороться с присутствием тебя в моей жизни. Моментами мне мерещилась любовь; моментами я понимала, что нужно прекращать придумывать себе чувства. Знаешь, почему я не приехала в сентябре? Учёба, работа - это всё да, да. Но то самое, что окончательно помешало мне сесть в троллейбус и проехаться до вокзала, это осознание всего того, что не выдумано, не приснилось, не кажется, но того, что существует в реальности. Мне вдруг подумалось, что мы сами себя обманываем. Уж если и не ты, то я - точно. Я так и видела, как мы встетимся на Курском вокзале и ты меня обнимешь. Может быть, подаришь цветы, хотя твоих предпочтений в этом деле я не знаю. Потом поедем куда-нибудь. И всё закончится тем, что и ты, и я осознаем, какие мы бесконечно чужие друг другу люди. И никогда в реальности не станем мы ближе, только в ментальной плоскости и можем мы испытывать родство душ. Всё это пролилось на меня, словно внезапный майский дождь, и я упокоилась так, как никогда не успокаивалась. Честно, тогда я думала, что это всё, конец, что вот, наконец-то, всё завершилось. Теперь мы свободны друг от друга. Уж если и не ты от меня, то я от тебя - точно. И я вздохнула с облегчением. Только рано. Я не писала тебе совсем, и меня даже не тянуло. Но через какое-то время ты сам объявился и сказал, что я тебе важна. И тогда я подумала: а может быть, всё то, что я себе тогда надумала, было нужно для очищения, для того, чтобы теперь со свежим разумом можно было начать всё с нуля? И уверилась в этом, и подумывала о начале января. Но ты остыл так же быстро, как и загорелся. И сейчас, вновь, - лишь неопределённость, хоть и поспокойнее. Правда, меня, чёрт, что-то с тобой связывает. Впервые перетягиваю всё одеяло на себя, но я должна сейчас именно себя разложить перед тобой. Я сколько уже раз пыталась всё разорвать, высвободиться из этих пут, но ведь не получается. В итоге всегда оказывается, что я проиграла в который раз. Это выше меня. Мне этого не преодолеть. Но, раз так, есть ли смысл вообще это преодолевать? Может быть, нам нужно просто ждать нашего часа? Объясни мне, помоги. Я не знаю, что это.
А ещё он - мой солнечный мальчик из прошлого. Я пережила с ним четыре времени года и сейчас всё ещё люблю его. Порой это затихает и отходит от меня, но всегда возвращается вновь. И эта сиреневая ночная тоска произрастает только оттуда. Из всей моей нежности к нему, из всего моего спокойствия рядом с ним. Это проблема. От этого нужно избавиться. Но он был такой, такой... И каждую зиму мы словно бы знакомимся заново. Моё счастье в свете фонарей. Вы говорите, что не хотели бы ничего вернуть? что довольны настоящим? А я хотела бы. Я хотела бы вернуть всё, что было у меня с ним. Ещё раз прожить тот год. А потом я была бы согласна даже умереть, наверное. И самое страшное даже не то, что мы не вместе. Самое страшное - это осознание того, что мне никогда его не вернуть. Это
праздник, который всегда с тобой. Я целовала его, а мне казалось, будто целую себя. И даже сейчас я слышу его дыхание за спиной и чувствую, что повернусь и увижу его у себя на диване. Как он спит, как размеренно дышит. Я помню, как мы целую ночь переустанавливали Windows. Точнее, это он переустанавливал, а я спала. А утром проснулась и увидела, что он ещё и не ложился. И даже что-то доделывал. И ему нужно было ехать на пары, а мне - нет. И мы стояли у раскрытого окна. И шёл первый снег. И я так любила его. У меня прямо сердце разрывалось - как я его любила. А потом он уехал, а я лежала в постели, где всё ещё хранило его запах - и подушки, и одеяла, и простыни. И мне казалось, что растворюсь в этой любви, в этой нежности, расплавлюсь до конца и без остатка. Сейчас я дошла до такой степени отчаяния, что люблю и его безразличие, идущее из осени и протянувшееся через весь декабрь до начала февраля. И тот Новый год был лучшим, пусть я и чувствовала себя глупо. Я, наверное, никогда не смогу его забыть. Печально. Но мне так хорошо...
Прошлой ночью мне приснился голос моей любви. Как-будто он вырвался и наконец зазвучал, низкий женский голос, поющий без слов, прекрасный и грозный, как полки со знаменем. Он звучал над лугом, разносился над синими горами, и только во сне я поняла, по ком он поёт.
